Купить билет на Новый год Лапки-спички, нос подковкой

Лапки-спички, нос подковкой

Телефонный звонок и легкий южный акцент: “Евгения?”
Дальше немного сбивчиво о какой-то церкви, о запланированной реставрации и невозможности начинать работу из-за “страшных” летучих мышей. И извечный вопрос: “Что делать?”.
– Где церковь? – спрашиваю.
– Недалеко от Сенаки, это в Грузии. Но мы бы хотели расстаться с ними полюбовно, грех убивать живых тварей.

По понятным причинам муж наотрез отказался отпускать меня одну. Но поскольку он тоже зоолог, а мне все равно нужен был помощник, я попросила фирму-заказчика обеспечить пребывание в Грузии и моего мужа.

Кобу мы узнали, благодаря немногословной, но яркой характеристике, данной в Москве (“невысокий крепкий парень, бывший борец, уши помяты”). Он представил нас своему другу Зазе – обаятельнейшему человеку лет 35-ти с тихим печальным голосом. К концу поездки на машине от аэропорта Кутаиси до Сенаки мы с мужем успели буквально влюбиться в Зазу. Все так же не повышая голоса, он отпускал фривольные комментарии к мелькавшим за окнами картинам и рассказывал трагикомические истории из своей жизни. Не знаю, чем он в то время занимался, но истинным его предназначением была, несомненно, театральная сцена. Незаметно испарилось напряжение, в котором мы пребывали после того, как часа два нас мариновали кутаисские таможенники в ожидании мзды неизвестно за что. К дому Кобы подъехали чуть ли не друзьями.

Еще засветло, по августовской жаре, прибыли в деревню Нокалакеви в 15 км от Сенаки. Деревня унаследовала название древнего колхидского города, датируемого как минимум III веком до н.э., от которого на противоположном высоком берегу реки Техури сохранились полуразрушенные стены. Окруженная ими, стоит там церковь Ормоц Моцамета (“Сорока мучеников”), в V веке н.э. возведенная, в советские времена поруганная и вот уж много лет потихоньку рассыпающаяся. Достойно уважения, что в самой Грузии, катастрофически обедневшей с началом перестройки и войны с Абхазией, и за ее пределами нашлись “физические и юридические лица”, пожелавшие за счет своих средств восстановить старую церковь.

Увидели под сводами только маленькую группу примерно из 30 летучих мышей. Кто – непонятно, висят слишком высоко. Неужели именно они вызывают у людей такой страх?! Когда стемнело, церковь наполнилась шелестом крыльев. Сначала в полумраке, а потом в полной темноте муж, размахивая обычным рыболовным подсачеком, поймал 12 зверьков. На улице я с фонариком осматривала их, взвешивала, промеряла и кольцевала. Сплошняком шли трехцветные ночницы – взрослые самки и лётные детеныши. Последней попалась самка южного подковоноса с набухшими от молока сосками. Я не верила собственным глазам. Редчайший вид фауны бывшего СССР, а в России с 30-х годов вообще не встречался! Взять бы с собой, но нельзя – где-то в церкви ее маленький детеныш. Почти всех пойманных зверьков я показывала Зазе, разлегшемуся на теплых стенах древнего города. Объяснив, чем отличаются самцы от самок (очень просто – как у людей), предъявляла ему очередного зверька: “Кто?” – “Самэц!”. Ни о каком страхе перед летучими мышами уже не шло речи.

Мы не ставили себе целью выловить всех животных: главное было установить, кто именно в церкви живет и каково численное соотношение разных видов. Это нужно было для того, чтобы дать "заказчикам" рекомендации по грамотному, "политкорректному" выводу летучих мышей с занимаемой территории. По возвращении в Москву я объяснила в письменной и устной форме, что реставрацию церкви можно начинать только осенью, когда все зверьки отбудут на зимовку в пещеры. А потом установить на окнах решетки с мелкой ячеёй, чтобы летучие мыши весной, после пробуждения от зимней спячки, не смогли пробраться в помещение. Новое место для взращивания младенцев они в любом случае найдут где-нибудь неподалеку.

На следующий день Коба устроил нас в деревне. Местные жители с энтузиазмом откликнулись на просьбу найти длинную лестницу и приставить ее к одному из верхних окошек – мы сочли необходимым обследовать галерею, вход на которую из основного (нижнего) помещения церкви был замурован. В северной части галереи обнаружили большую выводковую, т.е. образованную матерями с детенышами, колонию, включавшую около 1300 трехцветных ночниц, 200 больших подковоносов и не менее чем 35 южных! Из последних поймали молодого самостоятельного самечика. Он вел себя так спокойно, как будто не в передрягу попал, а самолично решил расширить горизонты жизненного опыта. Тут уж я не удержалась и взяла его себе. Иначе никто бы мне не поверил, что я действительно встретила южного подковоноса! “Подержу его в Москве, понаблюдаю,” – думала, – “Потом снова отпущу где-нибудь рядом”. Как его назвать? – Естественно, “Заза!”.

Кроме Зазы, привезла в Москву трехцветную ночницу Эму и парочку престарелых остроухих ночниц Кобу и Сулико, найденных в церкви на исходе нашего визита в Нокалакеви. Пока нас не было, наш сынишка обихаживал дома самку восточного нетопыря Среднюю и взрослого самца лесного нетопыря Васю. Вместе отправились на биостанцию в Подмосковье, зверушек поместили в маленький деревянный домик. В первую же ночь Коба проявил свой скверный характер – искусал Васю. Нашел себе соперника: 40 г против 8! Возможно, мог пострадать и Заза, но он даже в тесном пространстве проявлял чудеса маневренности, легко снимался с места, мягко перепархивал и даже зависал в воздухе.

Все зверьки давно ели сами из кормушки, а Заза настолько трогательно попрошайничал мучных червей, садясь на руку, вниз головой передвигаясь на лапках к моим пальцам и тряся головой, что не было сил ему отказать. Даже возвратившись к концу августа в Москву, я продолжала кормить его из рук. Каждого “червячка” (на самом деле это личинка жука, научное название которого “большой мучной хрущак”) Заза брал в зубы, пятился вверх по моему плечу и съедал, либо проделывал то же самое где-нибудь в вольере. Сетчатая вольерка для летучих мышей размещается у нас в маленьком закутке в кладовке и отгорожена от основного ее помещения шторой. Стоило мне войти в комнату, Заза подавал из-за шторы нежные трельки.

Голосовой аппарат у подковоносов устроен очень своеобразно. Верхняя часть гортани (надгортанник) удлинена и в нормальном состоянии входит в носоглоточную полость, так что ультразвуковые сигналы, используемые для эхолокации, испускаются через нос. Разные части сложно устроенного носового выроста (одна из них называется подковой – отсюда и название “подковоносы”) формируют узко направленный звуковой пучок, подобный лучу фонарика. Этим “фонариком” подковоносы освещают всё пространство, поводя головой из стороны в сторону. Отраженное от препятствий эхо улавливается, естественно, ушами. Чтобы не оглушить себя собственными мощными сигналами и почти одновременно воспринимать слабое эхо, подковоносы без конца работают ушными раковинами, то поджимая, то распрямляя их. Из-за этого кажется, что уши у них находятся в непрерывном трепетании. Человек не слышит эхолокационных сигналов подковоносов, потому что человеческое ухо настроено на восприятие звуков частотой не более 20 кГц (звуковой волны с частотой 20 000 колебаний в секунду). Например, у того же Зазы частота ультразвуковых сигналов составляла около 110 кГц. Через специальный прибор, понижающий ультразвуки до человеческого слухового диапазона, эхолокационные сигналы воспринимались, как мелодичное “у-лю-лю-лю-лю”. Иное дело – сигналы для общения, которые слышим и мы. Надгортанник выскакивает из носоглоточной полости, и звуки издаются через рот.

Призывные трельки Зазы я всегда подкрепляла либо откликом: “Зазочка, Заза!”, либо подкармливанием мучными червями через ячейки сетки. Вскоре я поняла, что для Зазы общение чуть ли не важнее еды. Он всегда висел в самой вольере, а не в дуплянке с маленьким летковым отверстием. У подковоносов очень слабые задние конечности, не способные к толканию. Поэтому зверьки не могут куда-то протискиваться, им нужен широкий вход. Заза, сев на меня, добирался до какого-нибудь кармана, падал внутрь и расслаблялся. Другой вариант – забраться в сложенные пригоршней ладони, сложить лапки на пузе, немного помельтешить сложенными крыльями, заправляя под них непослушные ушные раковины, и затихнуть в блаженстве. Блаженстве тем более полном, что я согревала его теплым дыханием и перебирала губами шерстку на спине.

К зиме приучила его есть из кормушки – это не так сложно, было бы желание. Наши контакты сохранились. Но я стала замечать, что Заза стал плохо летать. Впрочем, витамины, особое питание, облучение кварцевой лампой, тренировки явно улучшили его лётные способности. Потом зимовка – как и в естественных условиях, при низкой температуре и без еды. К середине весны, когда я всех разбудила и снова начала кормить, стало ясно, что зверьку тесно, необходим простор. Мне по работе нужно было ехать в Майкоп, и я решила забрать с собой и отпустить там всех грузинских питомцев. До родины недалеко. Прощай, Заза!

1998–1999

Автор Евгения Кожурина